face

Ссылки для интересующихся

«Записки гайдзина»  —  роман в новеллах об иностранце на Японских островах

Переводы Боба Дилана, Тома Уэйтса и Спайка Миллигана

ЯРКСИ  —  японско-русский компьютерный словарь иероглифов

Персональная страница: http://www.susi.ru/rus
face

Боб Дилан

Моему любимому англоязычному поэту сегодня исполнилось восемьдесят лет. Я очень рад, что он встречает юбилей в прекрасной творческой форме, недавно удивив мир новым альбомом, в котором был побит его собственный рекорд. Песня "Highlands" с альбома "Time Out of Mind" (1997 г.) длилась 16 минут и 31 секунду; песня же "Murder Most Foul" с альбома "Rough and Rowdy Ways" (2000 г.) длится 16 минут и 56 секунд. Обе я готов переслушивать снова и снова.

На русский язык мне удалось перевести 25 песен Боба Дилана и 17 Тома Уэйтса. Два моих кумира очень различны — чтобы понять это, нужно было покорпеть над переводами. Уэйтс, при всей моей к нему любви и при всём влиянии на него Дилана — всё-таки больше музыкант и шоумен. Его поэтические строчки редко оставляют впечатление единственно возможной комбинации слов. Даже наоборот, нередко впечатление как раз таково, что написано и спето «который наг», а могло бы быть написано и спето «на коем фрак» (привет Козьме Пруткову). Помимо этого, Том Уэйтс — до мозга костей американец, его тексты пересыпаны таким количеством отсылок к чисто американским реалиям, что даже британцы, по моим наблюдениям, часто не могут понять, о чем он вообще поет. По обеим этим причинам у переводчика песен Тома Уэйтса почти всегда есть некий карт-бланш на отсебятину: коль скоро перевести точно невозможно или не имеет большого смысла, то лучше отталкиваться от ритма, музыки и собственного понимания. Даже если перевод выйдет не ахти, песню можно будет попытаться вытянуть исполнением.

С Диланом такой фокус почти никогда не проходит. Его строчки практически всегда воспринимаются как первоклассная поэзия, а сам он — как поэт всемирного масштаба, поющий о вещах, важных для людей в любом уголке планеты. Когда переводишь Дилана, невозможно отделаться от чувства большой ответственности. Если перевел плохо, никакое исполнение не вытянет. А сильнее всего радуешься, когда удалось перевести точно.

Последние два года я совсем не переводил и не записывал аудиоверсий ранее переведенного. Это не дело. Буду исправляться.

face

Писатель Булгаков

Мое первое знакомство с писателем Булгаковым состоялось в 1978 году. Мне было одиннадцать лет, а писателю Булгакову — двадцать восемь. Делая такое утверждение, я ничего не путаю.

Как помнится, это было совместным начинанием ВЛКСМ и Союза писателей, пославших молодых поэтов и прозаиков в разные концы нашей необъятной родины на творческие встречи с самым читающим народом. В Мурманскую область отрядили одного украинского поэта, имени которого моя память не сохранила, а в пару к нему — начинающего московского прозаика Николая Булгакова. Гастролируя, они доехали до нашего медвежьего угла на стыке трех границ. Состоялся творческий вечер в поселковом клубе. На следующий день литераторов пригласили в школу, где они тоже выступили с большим успехом.

Удивительно то, что к тому времени мы знали, кто такой Николай Булгаков. За пару лет до того мой отец совершенно случайно купил в книжном магазине его дебютную книгу «Я иду гулять», — с одноименной повестью и короткими юмористическими рассказами, многие из которых были написаны как раз о школе. Они до того пришлись нам по душе, что наша школьная самодеятельность некоторые инсценировала. А тут вдруг пожаловал сам автор! Отец на вечере, конечно же, продемонстрировал пухлую, затертую книжку и попросил автора ее подписать. Молодой прозаик, схватившись за голову, повторял: «Фантастика!.. Фантастика!..» Книжка с подписью до сих пор занимает почетное место на родительской книжной полке.

Уже потом я узнал, что есть другой писатель с такой же фамилией, который написал книгу про какую-то маргаритку. Много лет фамилия «Булгаков» ассоциировалась с ярким детским воспоминанием и всецело принадлежала Николаю Булгакову — первому настоящему писателю, увиденному мной во плоти. Поэтому, когда появился интернет, я не раз и не два пускался в сетевой поиск, желая узнать, что этот замечательный автор написал за прошедшие долгие годы. И совсем недавно наконец нашел.

Лучше бы и не находил...

Collapse )

face

О героизме

Девизом моего поколения могла бы служить известная классическая цитата:

«Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! — всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам.»

В бессмертной поэме «Москва — Петушки» эти слова произносит алкоголик в час невыносимого похмелья. Алкоголиков в моем поколении все-таки не абсолютное большинство. Но гений на то и гений, чтобы попасть в общественный нерв и предложить формулу, которую подхватят все.

Успех ее понятен. Культ героического подвига в СССР был вездесущ, навязчив и утомителен. Лишь только стало можно, советская молодежь ударилась в «профанацию тоталитарного героизма», радостно оплевывая коммунистический пантеон и подпевая Александру Лаэртскому:

Шел Гагарин по тропинке,
Видит: девка сpeт в сирени.
Подошел Гагарин к девке,
Да как даст ногой по жoпе!

Много было этого добра. Над Мересьевым стебались, над Карбышевым... Про Сусанина уж молчу. Чем героичнее подвиг, тем отвязнее стеб.

Collapse )
face

Many happy returns of the day!

Сегодня день рождения сразу у двух дорогих моему сердцу женщин. Одна из них (на фотографии слева, не перепутайте!) произвела меня на свет, выпестовала и позаботилась о том, чтобы я вырос не совсем уж балбесом. Она же — так вышло — была моей первой учительницей английского языка. Отчасти благодаря ей я в конце концов сделался подданным второй женщины (на фотографии справа).

Моя мама не любит дней рождения. Особенно не любит юбилеев. Оно и понятно: приходишь с лыжной прогулки, отстегиваешь лыжи, и тут календарь сообщает, что тебе исполнилось восемьдесят лет. И это после того, как грозный коронавирус обломал о тебя зубы, добившись не более, чем добилась бы легкая простуда. Кому бы понравились такие новости? Вот и маме моей не нравятся. Она и на пенсию-то не уходила до самого последнего времени. И ушла не потому что сил не осталось, а потому что просто надоело преподавать. Думали, теперь заскучает. Нет, ничего подобного. Есть книги, есть лыжи, есть, наконец, канал «Культура». Можно жить, как живет Ее Величество.

Ее Величеству сегодня, конечно, тяжелее. И лет поболее, и такая потеря прямо накануне. Но она держится молодцом, как и всю жизнь держалась. Я хотел бы оставаться ее подданным как можно дольше.

У меня замечательная мама. И замечательная королева.

С днем рождения обеих!

face

О наболевшем

Последние несколько лет я подрабатываю переводами научно-технической литературы с русского на английский. Всячески рекомендую это поприще тем эстетам и снобам, кто избаловал себя высокохудожественными текстами, физически страдает от встреч с языковым безобразием и хочет повысить порог выносливости. Ибо язык, которым пишут русские ученые — это гога и магога.

К примеру, нужно передать такую мысль:

«Когда канал свободен, антенна передает сигнал».

Русский ученый сформулирует так:

«При возникновении возможности практического использования канала связи антенна осуществляет процесс передачи информационного сигнала».

Между русскими учеными идет соревнование: напихать в текст как можно больше лишних, бессмысленных слов. Именно в этом заключается критерий научной ценности их работы. Если русский ученый напишет:

«Сигнал кодируется»,

то все сразу подумают, что он шарлатан, самозванец и в сигналах ничего не смыслит. А вот если написать:

«Сигнал подвергается процессу преобразования с привлечением средств кодирования»,

то сразу станет ясно, что это серьезный исследователь, в сигналах собаку съел и свой научный хлеб жует не зря.

При наличии политической воли было бы, наверное, не так уж и сложно побороть эту дурную самовоспроизводящуюся традицию. Дело мог бы поправить короткий, на один семестр, курс русского языка в технических вузах. Я легко написал бы для такого курса методичку, где на отрицательных примерах студентам растолковывалось бы, как писать не нужно.

Но политической воли нет. Русский ученый пишет, как привык. С другой же стороны, я тоже давно привык. И когда читаю нечто вроде:

«Техническое обеспечение процесса передачи сигнала обеспечивается практическим использованием технического протокола Q20 передачи сигнала»,

то я, как некий античный Фидий, достаю мысленный резец, двумя-тремя взмахами отсекаю лишнее и получаю чеканную фразу:

«Сигнал передается по протоколу Q20».

И уже ее перевожу.

Забавнее всего то, что гонорар переводчику начисляется по объему исходного текста, а вовсе не перевода. Чем нелепее авторы его раздуют, тем больше я заработаю. Мне бы радоваться, дураку, а я печалюсь.
face

Терпимость и нетерпимость

В комментариях к последнему посту в Фейсбуке моя жена от первого брака упрекнула меня в нетерпимости к чужой политической позиции. Пришлось крепко задуматься — а после раздумий признать, что да, случается такое, бываю я к чужой политической позиции нетерпим. Но бывает и наоборот, бываю терпим и даже очень. Всё зависит от политической позиции. Основные случаи стоит перечислить.

К либертарианской политической позиции я более чем терпим, хотя не могу сказать, что безусловно ее разделяю. От радикального либертарианства меня отталкивает высокомерие и идеализм. Жизнь показывает, что рынок расставляет по местам весьма многое, но далеко не «всё», как заявляет эта доктрина. И тем не менее — идеология, почитающая высшей ценностью свободу и даже отражающая это в своем названии, заслуживает уважения.

Я очень терпим к консервативной политической позиции, что и неудивительно после двух десятков лет, в общей сложности проведенных в Японии и Англии, где к традициям относятся бережно. Это даже прокралось в «Записки гайдзина» — некоторые читатели восприняли мою книгу как своего рода манифест консерватора. Пришлось отдельно объяснять, что печаль по поводу неизбежных потерь, которые несут прогресс и глобализация, вовсе не означает призыва бороться с глобализацией и остановить прогресс. Здоровый консерватизм — заботу о сторонах жизненного уклада, которые было бы жаль отбросить — я вполне приветствую, но с одной оговоркой: эта позиция едва ли применима к сегодняшней России. После катаклизмов двадцатого века консервировать в ней особо нечего, и называющие себя русскими консерваторами выглядят довольно жалко (горячо рекомендую книгу Сергея Волкова «Почему РФ не Россия» — безотносительно к взглядам самого Сергея Волкова).

Collapse )
face

Жванецкий

Мой самый первый текст в интернете, сочиненный в 1997 году как ответ Дмитрию Коваленину на его «Письма из Хиппонии» и озаглавленный «Как гайдзин гайдзину», имел эпиграф из Михаила Жванецкого. Удивительно, что даже для иллюстрации перекосов в восприятии чужой культуры не нашлось автора, более подходящего, чем он.

Потом мы с Ковалениным познакомились, замутили сетевой проект «Виртуальные суси» и получили «Интел Интернет Премию» за лучшую персональную страницу в Рунете. Когда Коваленин поднялся за наградой на сцену МХАТа, ему вручил ее лично Жванецкий.

Просто совпадение. Но какое символичное!

К сожалению, ничто не вечно. Даже Михал Михалыч...

R.I.P.
face

«Коан для тенора без оркестра»

Заключительная и лучшая глава «Записок гайдзина», как и первая, содержит много музыки. Все джазовые отсылки вошли в аудиоверсию, включая даже вскользь упомянутого Майкла Брекера. В конце звучит моя любимейшая версия «Осенних листьев»: Кэннонболл Эддерли на саксофоне и Майлз Дэвис на трубе.