Category: литература

face

Видеоотчет

Всех с Новым годом!

Вот два видео с моего декабрьского выступления в клубе "Книги и кофе". Пока только первое, литературное отделение. Записями со второго (музыкального) пока не располагаю и даже не знаю, получились ли они у кого-либо из снимавших.

1. "Копай-копай!"


2. "Перекресток"


В "Перекрестке" на 13-й минуте выпал небольшой кусок, несколько фраз. Как мне объяснили снимавшие, камера после получаса съемок должна была перезагрузиться.

Update: С.В.Дужин (a.k.a. Потапов) выложил свою видеозапись "Перекрестка", из которой середина не выпала, а выпал только конец:
http://youtu.be/I2mu4yHyCXw

К самому себе замечания следующие:
а) Не вытянул фальцетом "хор стрелецких жен".
б) В одном месте забыл текст и обратился к публике за помощью.
в) Всю дорогу отчаянно чесался нос - как потом выяснилось, к пьянке.

В целом считаю выступление успешным. 16-го января состоится еще одно похожее выступление в Лондоне. Детали сообщу чуть позже.
face

"Август Четырнадцатого" - язык, образы, мысли

Попытки прочитать «Красное колесо» нередко разбиваются на первом же узле. Виной тому авторский язык, который многие воспринимают как тяжелый, искусственный и даже вычурный. Раньше мне казалось, что в этот язык просто нужно вчитаться, привыкнуть к нему, и дальше пойдет легче. Теперь, после второго прочтения, вижу, что дело обстоит несколько иначе. Язык разных фрагментов «Колеса» – весьма и весьма различен. Причем, сильнее всего выпадает из общего ряда именно вступительная часть «Августа четырнадцатого». Начало эпопеи, по которому обычно и судят о целом.

Вот первые два абзаца романа. Три предложения:

      Они выехали из станицы прозрачным зорным утром, когда при первом солнце весь Хребет, ярко белый и в синих углубинах, стоял доступно близкий, видный каждым своим изрезом, до того близкий, что человеку непривычному помнилось бы докатить к нему за два часа.
       Высился он такой большой в мире малых людских вещей, такой нерукотворный в мире сделанных. За тысячи лет все люди, сколько жили, доотказным раствором рук неси сюда и пухлыми грудами складывай всё сработанное ими или даже задуманное, – не поставили бы такого сверхмыслимого Хребта.

Средний читатель трижды споткнется здесь серьезно и еще как минимум трижды помедлит. Серьезно вот где: а) «помнилось» неизбежно прочитается как «пОмнилось» - лишь перечтя поймешь, что это «помнИлось»; б) слово «раствор» в этом контексте непременно вызовет в памяти раствор цемента – нужно секунду-другую поразмыслить и догадаться, что «растворить руки» - это значит широко их расставить, а уж отсюда «раствор»; в) только после этих умозаключений допетришь, что «доотказный раствор» - это руки, растопыренные до отказа. Еще доли секунды теряются на не самых частотных словах: «зорный», «изрез», «сверхмыслимый». Любое из них, к месту употребленное, могло бы стать украшением текста – но не в такой же густоте! А тут еще и повелительное наклонение в сослагательной функции («неси», «складывай») – и оно работало бы нормально, да только не в такой навороченной фразе. Всем этим текст фактически убит. Лишь перечтя его через силу несколько раз, проникаешься образом – действительно сильным образом, без скидок. В очередной раз спасибо Андрею Немзеру, истолковавшему тающий Кавказский хребет в начале эпопеи как метафору божественной Вертикали, покидающей мир накануне падения в хаос. Образ мощнейший – но много ли найдется читателей, которые, сквозь всё продравшись, его оценят?

Ладно бы еще это были стихотворения в прозе, «крохотки». В крохотках читателю не лень помедлить, побегать глазами взад-вперед, посмаковать... Но здесь-то впереди гигантская эпопея! Когда ж смаковать?

Collapse )
face

Иду на Вы

Нашумевшая статья Н.Белюшиной в Снобе меня как закоренелого «граммар-наци» однозначно порадовала. Я вообще считаю, что приличный человек обязан быть «граммар-наци» - если не открыто, то как минимум в душе. Без фанатизма, конечно (подозреваю, что «парашут» отнюдь не погубил бы русского языка), но с твердостью. А то нынче участились голоса о том, что «язык развиваеться» и посему слова типа «дурра», «2ушка» и «вниц» завтра непременно сделаются нормой.

Бальзамом на мою истерзанную душу пролился пассаж о секте Свидетелей Больших Букв:

Что же касается «Вы», — не знаю, какой волшебной кувалдой и в какой именно момент определённой части общества вбили в голову, что «вы»  при обращении к конкретному лицу всегда, при любых обстоятельствах, в любом контексте должно писаться с прописной, но это единственное правило, которые они усвоили, и держатся они за это правило зубами и ногами. Такого правила, конечно, не существует в природе, но это никого не волнует. Поэтому появляются потрясающие комментарии вроде «по-моему, козёл Вы вонючий, вот Вы кто».

Сам давно размышляю и не могу понять: как овладело умами это дикое извращение? Теперь ведь взялись писать «Вы» не только «при обращении к конкретному лицу» но и вообще всегда - в обращениях к широким массам, в обобщенно-безличных конструкциях, даже при передаче прямой речи! А что до «обращения к конкретному лицу», то и на этот счет, как помнится, школьные учебники русского языка не содержали никаких предписаний - по крайней мере, в мою бытность школьником. Вспоминаются только «Веселые уроки Радионяни», где радиоволшебник Литвинов внушал недотепам Саше и Шурику (они же Лившиц и Левенбук), что в письме (в письме!!!) следует писать «вы» с заглавной буквы, дабы подчеркнуть уважение к адресату. Неужели Радионяня была таким уж прямо властителем дум, что семена ее веселых уроков через десятилетия проросли столь буйными сорняками?

В Сети случаются дискуссии по этому вопросу, обычно сводящиеся к выяснению того, можно ли приравнять сетевой пост к письму. Но в этом ли дело? На мой взгляд, что в письме, что в посте капитализация местоимений «вы» и «ваш» выполняет одну и ту же функцию - стилистического маркера. Такой маркер оправдан лишь тогда, когда заявленный им стиль действительно выдерживается. Иными словами, избрав написание «Вы», присущее подчеркнуто вежливому, максимально удаленному от разговорной речи формальному регистру, вы должны и в прочих аспектах не срываться в нижние языковые слои. Если это удается, проблем нет, капитализация будет смотреться органично - как, например, органична она в постах М.Ю.Соколова, чей выспренний слог привычно граничит с пародией. Если же «Вы» сочетается с просторечными инверсиями («зачем Вы спор затеяли?»), просторечными частицами («а Вы-то сами знаете?») или сниженной лексикой («сами Вы мудак»), возникает эффект «без штанов, а в шляпе». Меня всякий раз передергивает, когда я такой эффект наблюдаю.

Я потратил час-полтора на серфинг по библиотеке Мошкова. Хотел посмотреть, как подавалось местоимение «вы» в письменной речи героев русской классической литературы (особо подчеркну: именно в письменной речи - то есть, в цитируемых письмах персонажей). Результаты удивили даже меня самого.

Collapse )

Сам я пишу местоимение «вы» с заглавной буквы лишь в тех редких случаях, когда обращаюсь к незнакомому человеку по официальному или деловому вопросу - особенно если выступаю в роли просителя. Само собой, весь тон письма в этих случаях должен быть подчеркнуто формальным. В конце концов, правильно кто-то заметил: множественное число уже само по себе делает обращение вежливым. Не стоит опасаться, что строчная буква вместо заглавной изобличит в вас невежу и хама. Гораздо скорее вы прослывете невежей, если будете путатся в глагольных окончаниях.
face

Филологи и гвозди

Прочитал книгу Андрея Аствацатурова «Люди в голом». Давно уже хотел, но в Сети ее нет, ждал, пока привезут. Книга подтвердила мою старую догадку: для успеха у читателя необходимы и достаточны два условия: хорошее чувство литературного ритма и хорошее чувство юмора. Если с тем и другим у автора порядок (что, увы, встречается нечасто), то он может обходиться без захватывающих сюжетов, без глубоких мессeджей и без пронзительного лиризма. Самую непритязательную историю, самую бросовую хренотень он подаст так, что публика - даже взыскательная - будет рукоплескать и просить добавки. Я вот и сам, с одной стороны, ценю в литературе структурную оформленность, к прозе в стиле «дзуйхицу» обычно отношусь как к халтуре - но здесь ощущения халтуры не возникло. Думаю, структура в этой книге все-таки есть, и даже неплохо продуманная, просто невооруженным глазом она не видна.

Рецензенты и читатели часто сравнивают Аствацатурова с Довлатовым. У нас вообще так повелось: если автор пишет с юмором, значит он второй Довлатов. Я тоже этой судьбы не избежал и лавры «японского Довлатова» примерил неоднократно. Сравнение столь же лестное, сколь и несуразное. Но Аствацатуров, мне кажется, действительно испытал немалое и благотворное влияние Сергея Донатовича. Ритмически, во всяком случае, общего много.

Самое же интересное, что с Андреем Аствацатуровым я знаком лично и много лет. Дольше, чем с кем-либо другим в блогосфере. А мог бы прочитать книгу, даже не поняв этого. Выручил случай. Когда о «Людях в голом» заговорили в ЖЖ, я стал искать информацию об авторе, нашел какое-то интервью и прочитал там, что Андрей приходится внуком знаменитому академику Жирмунскому. Сразу в памяти: ЩЕЛК!

Сентябрь 1986 года. Я только что поступил в ЛЭТИ, первый месяц должен провести на картошке, но на картошку меня не тянет. Иду в здравпункт, беру освобождение. Мне вручают талоны на диетическое питание и вместо колхоза прикрепляют на месяц к институтской библиотеке. В библиотеке же подводят к субтильному юноше в очках, знакомят и велят быть у него на подхвате. Оказывается, юноша учится на вечернем отделении филфака ЛГУ, а в библиотеке ЛЭТИ работает на полставки. Подшивает газеты, перекладывает книги - работа не бей лежачего, а теперь еще и поделена на двоих.

Кем был академик Жирмунский, мне не нужно было объяснять, поскольку двумя годами ранее, изучая романо-германскую филологию в Тверском университете, я штудировал учебник по зарубежной литературе, написанный именно академиком Жирмунским. Я был неудавшийся филолог, а Андрей - будущий филолог. До известной степени мы сдружились. Он рассказывал мне удивительные по тем временам вещи: что Игорь Северянин был очень хороший поэт, что коллективизация не всегда была добровольной и что «Тихий Дон» написал вовсе не Шолохов. Я был на два года старше, но слушал с открытым ртом.

Сильнее всего он удивил меня, когда нам поручили починить развалившийся книжный стеллаж. Я раздобыл гвозди, молоток - и через пять минут дело было сделано. Андрей наблюдал за моими действиями с видимым интересом. После чего сказал:

- Вот уж чего никогда в жизни не делал, так это не забивал гвозди!

В его словах сквозила нешуточная гордость: мол, не забивал, не забиваю и не собираюсь забивать! Чувство, которое я тогда испытал, было очень сложным. Презрение к неумехе сплелось с немалым уважением. Ни до, ни после мне не приходилось сталкиваться с такой экстремальной интеллигентностью.

Теперь, найдя Андрея в ЖЖ (юзер ast ), удостоверившись, что это тот самый Андрей и что он тоже меня помнит, я не смог удержаться от вопроса: а сейчас-то, через двадцать четыре года, научился ты забивать гвозди или все такой же экстремальный интеллигент?

- Про гвозди не помню, - ответил Андрей.

Бывший библиотекарь преподает на филфаке СПбГУ, ведет литературные семинары в Смольном институте, пишет статьи и книги о Генри Миллере, Элиоте и других, а сейчас готовит к изданию свой второй роман под названием «Скунскамера».

Буду ждать.
face

Язык и книга

Мои отношения с английским языком складывались долго, сложно и мучительно.

Непростоту этих отношений я осознал, поживя в Японии. Разителен был контраст между двумя языками. Мой японский – вовсе не блестящий, но зато взятый в естественной среде, от носителей – воспринимался и воспроизводился мною тоже естественно. Английский же, который я безусловно знал лучше и учил в свое время очень интенсивно – но, увы, за «железным занавесом» - продолжал нести тяжелый отпечаток дурного академизма и отгороженности от среды. Моя будущая британская жена открыто смеялась над моим произношением («Так говорили дикторы Би-би-си в 50-е годы!»), звучащим еще несуразнее из-за ошибок. Самое же досадное заключалось в том, что мне самому было крайне трудно побороть инерцию и перестроить свое восприятие языка с мертвого режима на живой.

С переездом в Англию обнаружилось, что чувства, которые я питаю к английскому языку, весьма амбивалентны. Некоторые особенности этого языка вдруг стали активно не нравиться. Стала раздражать жесткость порядка слов, обязательность артиклей и притяжательных местоимений, недоверие грамматики к контексту – особенно выпуклое рядом с японским, где доверие к контексту безгранично и опустить можно любой член предложения, лишь бы это не вредило вежливости. Невинная фраза вроде “My head is aching” выводила из себя: зачем уточнять, чья именно голова болит, разве не ясно по умолчанию, о чьей голове речь? Я мог пересчитывать вхождения слова “the” в каком-нибудь предложении и дивиться: зачем здесь столько этого паразита?

Умом я все прекрасно понимал. Мог обоснованно рассуждать о необходимости артиклей. Мог сам построить великое множество контрпримеров, когда английская фраза коротка и чеканна, а ее русский или японский аналог длинен и рыхл. Но все это исключительно умом. Душа не поспевала.

С этим нужно было что-то делать.

Отчего-то круглосуточное общение с носителями языка, просмотр фильмов и телепередач помогали слабо. Я понимал, что моей въедливой академической натуре скорее помогло бы чтение большого количества книг. Но описанная выше паранойя мешала и чтению. Даже имея внушительный словарный запас, подаренный многолетними лексикографическими трудами, и вообще зная язык достаточно неплохо, я не мог заставить себя продраться и через несколько страниц английского художественного текста. Мною владел какой-то странный психологический синдром – сродни заиканию или импотенции.

Теща настойчиво рекомендовала “Pride and Prejudice” как эталон хорошего английского языка. Смог одолеть лишь пару глав. Парадоксально не читанный мною в детстве “Treasure Island” постигла та же участь. Единственным отрадным исключением стал “Hitchhiker’s Guide to the Galaxy” – эту книгу я прочел относительно быстро и с удовольствием, но охоты читать продолжения уже не возникло. Все, что мне ни подсовывали сердобольные британские родственники, так и оседало на книжной полке мертвым грузом. А проблемы оставались.

Нужна была книга, написанная современным языком, насыщенная диалогами и по-настоящему увлекательная. Книга, которая взяла бы меня за шиворот и властно потащила бы по своим страницам, заставив забыть о лингвистической рефлексии и подавив дурацкие синдромы.

В декабре 2007 года наконец состоялось мое счастливое знакомство с такой книгой. Книга называлась “Harry Potter and the Philosopher’s Stone”. Мне совсем не стыдно в этом признаться. Именно эта книга стала долгожданным рычагом. Именно она перевернула мое восприятие с головы на ноги и заставила меня снова влюбиться в английский язык.

Закончив первую книгу о Гарри Поттере, я немедленно принялся за вторую. Закончив вторую – за третью. Летом 2009 года я перевернул последнюю страницу седьмой. Сага была прочитана за полтора года. Теперь мне даже неловко вспоминать, как я посмеивался над своей женой: мол, читаешь детские книжки! Литература опять щелкнула по носу – настоящие книги не делятся на детские и взрослые.

Два года назад, остановившись в Петербурге у сыновей и обнаружив на полке три первые книги в русском переводе, я придирчиво их перелистал. Вывод был безрадостным: Джоан Роулинг не повезло с русскими переводчиками так, как в свое время повезло Алану Милну или Туве Янсон. То неуловимое, что делает детскую книжку пленительной и для взрослого читателя, в этих переводах было безвозвратно утеряно. Неудивительно, что среди значительной части русской публики «Гарри Поттер» сегодня считается низкопробным чтивом.

Никогда с этим не соглашусь.

Конечно, в мое восприятие нужно вносить поправки. Первая поправка должна быть на восторг гоголевского Петрушки. Мне настолько нравится, что английские слова теперь складываются в моей голове во фразы легко и непринужденно (уже на второй книге беглость чтения стала сравнимой с чтением по-русски), что придираться просто не хочется. Вторая поправка – на мои писательские комплексы. Когда я писал «Записки гайдзина», мне колоссально трудно было придумать даже самый простейший сюжетный ход, не подсказанный жизнью. Поэтому к авторам, способным элегантно вытаскивать сюжет из рукава, я отношусь с пиететом и легкой завистью. Роулинг безусловно к ним относится.

Но и безо всяких поправок я готов признать «Поттериану» выдающимся литературным проектом. Мне даже трудно это аргументировать. Берусь сформулировать лишь один тезис: особое очарование «Гарри Поттера» состоит в том, что мир волшебников удивительным образом похож на мир маглов – хотя, вроде бы, и не должен. Конструируя этот мир во многом «от противного», писательница все же оставила нетронутыми некоторые интересные моменты. В этом мире слушают радио (хотя телевизор уже не смотрят). Кухня у волшебников разве что автоматизированная, а блюда все те же, вполне английские. Студенты Хогвартса вынуждены тупо, совершенно по-магловски, зубрить уроки. Фельдшерица мадам Помфри может нарастить исчезнувшие кости, может вернуть к жизни окаменевшее привидение – но вылечить Гарри Поттеру его близорукость, как умел магл Святослав Федоров, уже не может. Эти-то трогательные мелочи и помогают читателю отождествить себя с героями. Не суперменами, нет – всего лишь волшебниками.

Сильнейшей книгой из семи я считаю третью (“The Prisoner of Azkaban”). Слабейшей - пятую (“The Order of the Phoenix”). Хотя то, что я не остановился на пятой, само по себе говорит о многом. Но главное – теперь я могу достаточно бегло читать по-английски. Как импотенту иной раз помогает правильная женщина, так мне помогла правильная книга. Я никогда этого не забуду.

Только вот с правилами игры в квиддич я категорически не согласен. Давать сто пятьдесят очков за поимку снитча – это никуда не годится. Тридцати хватило бы за глаза.
face

Еще раз об издателях

В этом году я несколько раз подрабатывал письменным переводом с японского на русский. Один московский знакомый регулярно снабжал меня заказами по неплохим расценкам, 0.06 USD за один японский знак. Попотев неделю и переведя, скажем, пакет документов от строительной компании, я мог потом некоторое время, не дуя в ус, заниматься любимым делом - лексикографией. Сейчас, к сожалению, поток этих заказов отчего-то иссяк.

А в апреле я получил электронное письмо от издательства ЭКСМО об очередном (третьем) продлении договора на мои переводы Мураками. Условия были примерно такими же, как и во все прошлые разы. А именно: договор на три года, тираж 50 тысяч (!), за один авторский лист 4500 рублей "чистыми на руки".

Две переведенные мной повести вместе содержат шесть авторских листов. Соответственно, мое вознаграждение за этот труд (занявший в общей сложности около года) составило 27 тысяч рублей. Впрочем, уже в четвертый раз, ибо переиздается.

Когда в 1998 году я взялся за переводы Мураками, то конечно же, не думал ни о каких авторских листах. Моя тогдашняя зарплата позволяла не думать о бренном - мне просто интересно было попробовать себя в новой области. Хотя не скрою, при первом расчете с издательством был несколько удивлен. Теперь же задумался: переиздание переизданием - но что, если за издание новых переводов расценки теперь другие? Вдруг времена изменились и на переводе японской художественной литературы можно зарабатывать и этим жить? Это ведь, как ни крути, интереснее строительной документации. Переводы прозы у меня неплохо получаются, нравятся публике - зачем же тратить талант на документацию?

Я спросил об этом издательство. Они ответили: да, действительно, за новые переводы расценки выше. Не 4500 рублей за авторский лист, а целых 6500!

Мне сразу захотелось сравнить эти расценки с теми расценками, по которым я подрабатывал. Точно это сделать нельзя - в одном случае считается объем оригинала, в другом - перевода. В одном случае рубли, в другом - доллары. Но взяв за ориентир мою собственную работу над Мураками, я смог сделать грубую оценку. Расценки издательства ЭКСМО за перевод художественной литературы оказались примерно в восемь раз ниже расценок, по которым я переводил строительную документацию.

Нет, вы вдумайтесь в эту цифру! Перевод ХУДОЖЕСТВЕННОЙ прозы - с красотами, аллюзиями, навороченным синтаксисом, непереводимыми оборотами, над которыми ломаешь голову по полдня, из-за которых разбиваешься в лепешку ради передачи с наименьшими потерями - дешевле перевода убогого бухгалтерского отчета В ВОСЕМЬ РАЗ!!! Тогда как по идее должен бы быть во столько же раз дороже.

Я задал издательству еще один вопрос, риторический: а где вы, собственно, берете переводчиков, готовых работать по такому тарифу? Ответа не получил, что и естественно. Ответ я знаю сам.

Да и всякий знает: русский интеллигент не равен западному интеллектуалу. Настоящий русский интеллигент пренебрегает презренной пользой, он работает за идею. Идею же он способен сделать из чего угодно, даже из переводов иностранных книжек на родной язык. Для интеллектуала перевод прозы - такая же работа, как любая другая. Пусть сложное и творческое, но всего лишь ремесло, предполагающее адекватную оплату. Для интеллигента же перевод прозы - это высокое служение, негасимый факел и святой Грааль. Паразит издатель знает это не хуже других. Ему прекрасно известно: только покажи русскому интеллигенту новые творческие вершины - он радостно побежит к ним, задрав штаны и утерев любой плевок.

Я не тороплюсь осуждать моих коллег. Я понимаю, что ими движет. Интеллигентный переводчик всякий раз говорит себе: если я не соглашусь взяться за эту книгу по унизительным расценкам, ее отдадут в руки переводчика X, который переводит гораздо хуже меня. Или даже переводчика Y, который вообще загубит это прекрасное произведение. Если же произойдет невероятное, если мы с X и Y забудем наши распри и объединимся для защиты общих интересов, то книгу отдадут какому-нибудь неведомому Z, который и языка толком не знает, но жаждет увидеть свою фамилию на титульном листе. Или вовсе переведут с английского перевода, а напишут, что с японского. Пипл все схавает.

И кто бы спорил? Да, схавает и не икнет. Это на переводы с английского всегда находится масса критиков, компетентно тычущих перстом в оригинал. А в японский оригинал кто же полезет? Посему переводчик затягивает пояс, а издатель оттопыривает карман. Хорошо помню, как Митя Коваленин - чистейший, рафинированный образец япониста-идеалиста - заканчивал перевод "Дэнса", скрипя зубами и только что не побираясь на паперти, а лоснящийся туз из Амфоры самодовольно вещал в интервью о том, что Харуки Мураками - "золотая жила".

Сегодня бывает диковинно читать об опальных поэтах советских времен, зарабатывавших себе на жизнь переводами стихов. В наш век, когда даже переводы мегабестселлеров толком не кормят, впору позавидовать опальному поэту. Меня иногда спрашивают: почему же вы больше не переводите, у вас так хорошо получалось... - и мне всякий раз хочется ответить: потому что я недостаточно интеллигентен. Переводы прозы для меня - ремесло, а не искусство. Мне все-таки есть что с чем сравнивать. Собственную книгу я рад издать и за символическую плату. Перевод - нет.

Тем временем мои интеллигентные коллеги остаются верны себе. Все тот же Митя недавно очень радовался, когда получил заказ на перевод нового романа своего кумира. Опять будет затягивать пояс и скрипеть зубами. Святой человек!

В издательстве ЭКСМО тоже сейчас, наверное, радуются. Осиновый кол плачет по этим упырям, ей-богу.
face

"В этом городе должен быть кто-то живой..."

Недавняя моя покупка в букинисте на Болд-стрит (напомню: это был японский перевод романа Виктора Пелевина "Чапаев и Пустота", оказавшийся там совершенно мистическим образом - на полке с иноязычной литературой было три-четыре японских книжки, и эта среди них) обязывает меня рассказать историю, которая должна была появиться еще десять лет назад на сайте "Виртуальные суси" как отдельный материал, но так и не появилась. Не дошли руки. Однако лучше десять лет спустя, чем никогда.

Цитата из романа:

"Пулеметное ландо, в котором сидели Анна с Котовским, тоже прибавило ходу и почти нагнало нас. Я заметил, что Котовский тычет своего возницу тростью в спину и кивает на нашу коляску. Они явно пустились с нами наперегонки. В какой-то момент им почти удалось обогнать нас. Во всяком случае, они мчались совсем рядом, в нескольких метрах. Я заметил на борту тачанки эмблему - круг, разделенный волнистой линией на две части, черную и белую, в каждой из которых помещался маленький кружок противоположного цвета. Кажется, это был какой-то восточный символ. Рядом была крупная надпись, грубо намалеванная белой краской:
 
СИЛА НОЧИ, СИЛА ДНЯ
ОДИНАКОВА ХУЙНЯ
 
Наш башкир стегнул лошадей, и тачанка отстала. Мне показалось непостижимым, что Анна соглашается ездить в экипаже, расписанном такой непотребщиной. А через миг у меня появилась догадка, сразу же перешедшая в уверенность, что именно она и написала эти слова на борту ландо. Как мало, в сущности, я знал про эту женщину!"
 
6-го марта 1999 года, на следующий день после концерта Бориса Гребенщикова в Киото, мы с Ковалениным привели его в Рёандзи - дзэнский храм со знаменитым на весь мир садом камней, где один камень якобы всегда прячется за другими (на самом деле не всегда, но это неважно). Борис долго медитировал, глядя на камни. Мы ждали в стороне. После медитации, очень воодушевленный, он подошел к нам:

- Я понял, что нужно сделать! Нужно взять бессмертное витькино двустишие и перевести его на японский!

- Какое двустишие? - не поняли мы.

- Двустишие из "Чапаева"! - он продекламировал нам двустишие про силу ночи и силу дня. - Нужно его перевести и сделать аудиозапись.

- А что потом с ней делать? - продолжали мы недоумевать.

- Можно сделать что угодно! Можно засэмплировать, можно закольцевать, можно проиграть задом наперед... но сначала надо перевести! Это поддается переводу?

Мы крепко задумались. Вообще говоря, приблизительные аналоги русских матюгов в японском языке найти можно - но лишь очень приблизительные. Подыскать адекватный японский эквивалент русскому слову "хуйня" - задача весьма и весьма нетривиальная. К счастью, рядом с нами был Макото Кимура - человек, посвятивший себя распространению русского рока в Японии и знающий, что к чему. Вечером того же дня, в кабаке, после уже не вспомнить какого кувшинчика сакэ, перевод был готов:

"Ёру-но тикара мо, хиру-но тикара мо, дотира дэмо кусо митай на мон да!"

Дословно: "И сила ночи, и сила дня, что угодно - вещь, похожая на дерьмо!"

Через несколько дней перевод был озвучен и записан на MD в десятке разных вариантов: от мужественно-сдержанного (в исполнении самого Кимуры) до придыхательно-эротического (в исполнении его боевой подруги Тикако). Я до сих пор жалею, что не сделал себе копии всех этих вариантов. Очень торопился переслать их Борису.

Бессмертное пелевинское двустишие звучит по-японски на альбоме Аквариума "Территория" в песне "Вавилон". Борис выбрал наиболее нейтральный вариант, в исполнении Макото Кимуры.

Два года спустя в Японию приехал Виктор Пелевин. Я познакомился с ним, но упустил рассказать ему эту историю. Надеюсь, он все-таки в курсе того, что процитирован в одной из песен Аквариума в столь необычной версии. Тогда, в 2001 году, японского перевода "Чапаева" еще не было. Теперь же, неизъяснимым образом обнаружив его в ливерпульском книжном магазине, я немедленно полез в седьмую главу и отыскал бессмертное двустишие в авторитетном переводе Такаси Миуры:

"Ёру-но тикара, хиру-но тикара, дотти мо онадзи кусоттарэ"

Отличия от нашего варианта есть, и даже несколько - но основное совпадает: русское слово "хуйня" определено через японский корень "кусо" ("дерьмо"). В главном мы угадали.

Еще дважды я останавливался у Кимуры в Осаке. Помню, как этот старый панк и анархист налил мне полный стакан сакэ из двухлитровой бутыли, потом взял свой - и вместо тоста заявил:

- Амэрика фусэх давно заэбара!

Контакт с ним потерялся. Пробовал найти - не сумел. Жаль... 


face

Ответ "Амфоре"

Как комментарий на одну из предыдущих записей пришло такое сообщение:

"Добрый день, Вадим. Меня зовут Ксения, я сотрудник издательства "Амфора". Какое то время назад мы издавали вашу книгу "Записки гайдзина". Мы хотели бы переиздать её в августе 2009 года. Если вам это интересно, свяжитесь с нами по телефону (812)331 16 91 или напишите на maria@amphora.ru. Очень ждем вашего решения."

Посмотрел по дневнику, что за Ксения. Оказалась выпускница ЛЭТИ (!). Расстраивать жалко. Но что поделаешь - вопрос задан в публичном формате, отвечу на него тоже публично.

Collapse )
face

Обновление Сусей

На сайте "Виртуальные Суси" - одно из очень редких теперь обновлений.
Вывешена информация о книге Александра Прасола "Япония: лики времени" (оглавление, предисловие, седьмая глава). Книга очень хорошая, написана знающим человеком, ее можно всячески рекомендовать людям, серьезно интересующимся Японией. Кроме нее - несколько текстов от Коваленина, появлявшихся за последние два года в его ЖЖ и различных изданиях, а также пятая версия ЯРКСИ.
Додзо!
http://www.susi.ru