Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

face

Память



Это Йорвет Льюис, валлийский дед моей жены Шан и солдат Второй мировой войны. Был призван в авиацию, прошел курс обучения на Тринидаде вместе с канадскими летчиками. С ними же вместе потом воевал, летал пулеметчиком (насколько я понимаю, на бомбардировщике). Был сбит над Германией, единственный из экипажа выжил, остаток войны провел в лагере для военнопленных, был освобожден американскими войсками. Как рассказывает моя теща, до конца жизни не мог избавиться от комплекса вины по отношению к своим погибшим товарищам-канадцам. В точности по Высоцкому: «...а я приземлился, вот какая беда». Ездил в Канаду, разыскал их семьи, никогда не терял с ними контакта. Умер в середине девяностых. Шан называла его по-валлийски «даки́» ("tad-cu", «дедушка»). Интересно, что и наши дети так зовут своего английского деда, хотя тот ни разу не валлиец.

Сегодня вечером выпьем по традиционной стопке за антигитлеровскую коалицию. С Днем Победы!
face

Коалиция

Купил в русском магазине «Березка» пшеничной водки «Хлiбний Дар» и выпил со своей британской женой за Победу. Совершенно неожиданно - на втором десятке лет совместной жизни - выяснилось, что деды воевали не только у меня, но и у нее тоже. Валлийский дед служил в авиации и, вроде как, даже летал - не пилотом, но пулеметчиком или кем-то вроде того. Шан об этом мало знает и согласна, что нужно бы знать больше. Обещала расспросить мать.

А вот про ирланского ее деда, Хью де Лэйси, я знал и раньше. Он был химиком, очень квалифицированным, так что в солдаты его не забрили. Но сразу после разгрома Японии командировали в разбомбленную Хиросиму, где располагался военный завод, производивший топливо для подводных лодок (так рассказывает Шан). Дед должен был изучить состав этого топлива и технологию его получения. Всё благополучно изучил - но при этом, судя по всему, хватанул изрядную дозу радиации. Впоследствии умер от рака - когда Шан была еще маленькой. С некоторой натяжкой можно считать, что у нас в семье был хибакуся.

Утром сходили с сыном к памятнику советским воинам-освободителям. Митинг и концерт, море народа. Для очень многих болгар 9 мая остается праздником. Когда болгарская певица с трогательным акцентом затянула со сцены Тухманова, меня прошибло на слезу. А уже уходя, увидел развал с футболками: изображены Путин, Лавров, Шойгу, еще какие-то хари, которых не опознал, все в военной форме, с автоматами, и внизу подпись: «Непобедимые». На что меня тогда чуть не прошибло, уточнять не стану. В общем, испытал весьма амбивалентные эмоции.

Сильны эти чувства в русском человеке, что говорить. И очень легко ими манипулировать. К сожалению.

Несмотря ни на что, с Днем Победы!
face

"Март Семнадцатого". Анатомия истории.

Читая третий узел «Красного колеса»  –  что двадцать лет назад, что сегодня  –  я не переставал задаваться назойливым вопросом: а нельзя ли было сделать его короче? Нельзя ли было хоть как-то ужать этот циклопический четырехтомный труд из 656 глав, скрупулезно (иногда буквально по часам) расписывающий ход событий в течение 24 дней, от 23 февраля до 18 марта 1917 года?

Отвечал я на этот вопрос почти всегда положительно. Мне и думалось, и думается, что укоротить «Март семнадцатого» было и можно, и должно. Но вот в какой степени укоротить  –  очень сильно зависит от угла зрения.

Если рассматривать этот текст как роман, как чисто литературное произведение, то его следовало бы укоротить в разы. Даже не знаю, во сколько именно раз. В два, в три, в пять... Роман от этого только выиграл бы. Но «Март семнадцатого»  –  не роман. Первые два узла эпопеи  –  романы; пусть и с оговорками, но их можно судить по чисто литературным меркам. Третий узел  –  уже нельзя. Это не роман, но историческая хроника, втиснутая в романную форму. Не вложенная, не вправленная, но именно втиснутая –  так, что романная форма трещит и лопается.

От читателя третьего узла требуется максимальное приятие авторского метода. Взыскующий литературных красот (которые там есть!) рискует их не заметить, увязнув в хронике событий. А читатель, которому интересна именно хроника, будет сетовать на излишнюю литературность. Поэтому, берясь за книгу, важно понимать, в чем именно состоит замысел и метод автора.

Солженицын в «Марте» анатомирует историю. Взяв ее переломный, роковой, самый раскаленный отрезок, он пунктуальнейшим образом прослеживает течение событий, показывая, как из сотен индивидуальных действий и бездействий, воль и безволий, умозаключений и заблуждений складывается равнодействующая. Здесь нет никакого «метаисторизма», никаких спекулятивных гипотез  –  только микроскоп, скальпель и острый глаз исследователя. Но Солженицын не был бы Солженицыным, если бы ограничился лишь внешней, видимой стороной происходящего. История в его трактовке психологична  –  она вершится не столько на улицах или полях сражений, сколько в головах и сердцах. Потому и хроника, которую он нам предлагает, очень своеобразна  –  как и в двух первых узлах, она выполнена в формате калейдоскопа, чередующихся внутренних монологов самых разных героев, от солдата до царя. И если Солженицын, как некоторые утверждают, занимается реконструкцией истории –  то это в первую голову реконструкция мыслей и чувств, а вовсе не событий. События, по большому счету, известны и так.

Взять хотя бы царское отречение. Мы все знаем, что Николай отрекся в пользу брата Михаила, а Михаил  –  в пользу Учредительного Собрания. Но почему так вышло? Ведь ни кадеты, ни Гучков не собирались упразднять монархию как таковую; по всем сценариям трон предназначался малолетнему наследнику, номинальным регентом должен был стать Михаил, а уж реальными правителями  –  Гучков, Милюков и компания. Однако ж Гучков собственноручно принял отречение в пользу неподготовленного Михаила, в итоге уничтожившее корону и поставившее страну на край пропасти.

Невозможно истолковать это в привычных терминах расстановки сил, задаваясь плоским и пошлым вопросом «кому это выгодно?». В истории сплошь и рядом творятся вещи, не выгодные никому. Чтобы объяснить случившееся, Солженицын медленно и методично проводит нас по длинной цепочке событий, детально воспроизводя сложную мизансцену и дерганый ритм дней, когда государственные люди принимали вынужденно поспешные и плохо продуманные решения. Он не ленится вкапываться в души своих персонажей и воссоздавать непростые психологические извивы, побудившие поступить их так, а не иначе. Мы видим, как Николай, уже согласившийся передать корону наследнику, вдруг осознает, что это неизбежно будет означать разлуку с сыном, и разрешает возникшую дилемму в пользу семьи и в ущерб короне. Видим, как Гучков, измученный болезнью и дрязгами с женой, оказывается банально не готов к царскому капризу и в буквальном смысле забывает об уговоре с Милюковым и другими. Видим, как «монархист» Шульгин, сопровождающий Гучкова в его псковской поездке, витает в облаках, упоенный своим присутствием при роковом моменте. Видим, как Михаил  –  такой же подкаблучник, как и его царственный брат  –  малодушно паникует от свалившейся на него ноши. Видим, как единственным, кто уговаривает его не отрекаться, оказывается столь несимпатичный автору Милюков. В итоге же видим, как действующие лица в растерянности наблюдают за движущимся мимо валом истории  –  ими, увы, не оседланным.

Collapse )