Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

face

Трилогия о Люле

Отец выложил в Сеть свои старые видеозаписи бесед с Луэллой Александровной Варшавской, на внучке которой я в свое время был женат. Получился фильм из трех частей:

1. "Президент ДВР". Воспоминания об отце, А.М.Краснощекове, видном большевике, президенте Дальневосточной республики.

2. "Рядом с Маяковским и Брик". Воспоминания о годах, когда юную Луэллу взяла на воспитание Лиля Брик.

3. "Любовь". Воспоминания о муже, писателе-фантасте Илье Варшавском.



Упомяну также, что и сам в свое время писал о Луэлле Александровне в своих воспоминаниях "Кремниевый Моцарт", посвященных ее сыну, Виктору Ильичу Варшавскому.
face

Нелегкий пар

На днях, путешествуя по Болгарии, заехали в городок с говорящим названием «Баня» и посетили оздоровительный комплекс на минеральных источниках. Я первым делом наведался в сауну и попал там в компанию двух женщин, лет шестидесяти, говорящих по-русски. Обрадовался. Вот, говорю, где же еще встретишь русского человека, как не в бане. Соотечественницы тоже тепло меня приветствовали. Одна сразу ушла, ибо уже насиделась. А вторая за десять минут потения в сауне поведала мне следующее:

1. Она эстонка, но живет в Москве и считает себя советским человеком. Прибалтийской государственности не одобряет.
2. Работает нейрохирургом. Имеет международную квалификацию.
3. В 1981 году была военным врачом под Кандагаром (Афганистан).
4. В 1996 году участвовала в консилиуме по спасению Б.Н.Ельцина. По ее настоянию для операции был приглашен Майкл Дебейки.
5. Спасла множество детей из Донбасса, которых пытали бойцы подразделения «Азов», натасканные на это дело англосаксами в специальных лагерях.
6. Донбасс нужен англосаксам как плацдарм для нападения на нашу страну. В Америке скоро извергнется такой мощный вулкан, что полконтинента уйдет на морское дно и англосаксам станет негде жить – поэтому они хотят заблаговременно переселиться в Россию, перебив русских и русскоязычных.
7. Она знает все эти подробности вовсе не из телевизора, а от конкретных людей, с которыми знакома лично или имеет незримую связь.
8. Паранормальные способности проявились у нее еще в детстве. На удивительную девочку, которая способна видеть сквозь стены, обратил внимание сам Вольф Мессинг, и об этом даже писала газета «Правда».
9. Англосаксы один раз пытались ее похитить и принудить к работе по нелегальной трансплантации органов. Но полученные в Афганистане навыки рукопашного боя помогли отбиться.
10. Она очень известный врач, но в Интернете никаких сведений о ней нет. Отбившись от англосаксов, она теперь блокирует всю информацию о себе, перекрывая энергетическое поле.

На этом месте мне стало невмоготу сидеть в сауне, я поздравил свою собеседницу с легким паром и поспешил в бассейн, где плескались мои слегка англосаксонские дети.

N.B. Ничего не присочинил. Воспроизвел буква в букву!
face

Хидэо Фурукава - 2

    Пять лет назад я упомянул в ЖЖ о новом японском романе «Белка, голос!» (автор – Хидэо Фурукава). На меня тогда вышло какое-то японское литагенство, прислало текст пролога, я его перевел для пробы, тем дело и кончилось. Вывесил черновой текст перевода на Сеть, чтобы добро не пропадало. С тех пор очень хотел узнать, что там дальше происходит в романе и вообще – насколько этот роман хорош. По прологу не смог составить определенного мнения. Лишь знал из аннотаций, что роман получил в Японии какую-то престижную премию и что суть его состоит в рассказе о событиях XX века через истории о собаках. Это интриговало. Я надеялся дождаться выхода русского перевода – пусть не моего, пусть чужого, неважно – и наконец оценить роман во всей его целостности.
     Дождался.
     Роман выпущен издательством «Гиперион» в переводе Екатерины Рябовой. Я скачал его на Киндл и прочитал от начала до конца.
     Свидетельствую: такой оголтелой, чудовищной, невыносимой, лютой белиберды я не читал ни разу в жизни.
     А ведь я читал много белиберды. Когда в конце лихих 90-х я состоял членом ЛИТО имени Лоренса Стерна, судил конкурс сетевой литературы «Тенёта» и вообще активно участвовал в сетературной жизни, то поневоле пропускал через себя многие и многие килобайты графомании, в том числе самой отмороженной. Но роман Хидэо Фурукавы бьет все рекорды. Думаю, что если бы Хидэо Фурукава захотел вступить в наше ЛИТО и разместил бы текст романа «Белка, голос!» в приемной, то его задробили бы подавляющим большинством голосов. Шанс стать птенцом житинского гнезда у него был бы самый призрачный.
    Collapse )
   Можно было бы погоревать о японской литературе, где такое добро теперь объявляется голосом нового поколения. Но можно также вспомнить награжденный «Русским Букером» афедрон – и утешиться.
face

«Незнание истории» и «знание истории»

Излюбленный аргумент многих и многих политических спорщиков, желающих покрепче припечатать оппонента  –  «незнание истории».

Спорщик X: «Почему уважаемый Y считает, что мы оккупанты на Южных Курилах? Да потому что он не знает истории!»

Спорщик Y: «А с чего X так уверен в наших правах на Южные Курилы? Да просто истории не знает!»

Ясно, что как X, так и Y в своем глубоком знании истории предпочитают обращаться к различным ее страницам, а спорные моменты трактуют одинаково вольно, но с разным вектором. На мой же взгляд, аргумент о незнании истории слишком тяжел, чтобы им походя бросаться. Его стоит поберечь для тех случаев, когда оппонент действительно обнаруживает катастрофическое незнакомство с исторической стороной вопроса, а ты хоть немножко, но ознакомился.

Такие случаи бывают. Когда, например, прекраснодушный Г.А.Явлинский называет себя и своих сторонников «наследниками Февраля», усматривает в нем великий упущенный шанс и зовет к Учредительному Собранию, чтобы «продолжить и завершить политическую трансформацию, начатую весной 1917 года», то мне  –  не историку, не политику, а всего лишь прилежному читателю, одолевшему «Красное колесо»  –  становится и смешно, и горько. Потому что достаточно прочесть эти четыре книги хотя бы по диагонали, чтобы с предельной ясностью понять: весной 1917 года «политическая трансформация» происходила разве что на восторженных страницах кадетских газет. Хваленый Февраль был какофонией безумия и диктатурой разнузданной толпы. Его «бескровность»  –  бессовестный миф. «Учредительное собрание»  –  пустотелый лозунг, симулякр, химера (даже несмотря на то, что было в конце концов созвано). Никакого «великого шанса» к весне 1917 года у страны уже не оставалось. Заслуга Солженицына в том, что он помог нам это разглядеть  –  но, увы, пока еще далеко не всем...

Однако ж, у незнания истории есть и брат-близнец  –  «знание истории». Такое глубокое и полное ее знание, что его носителю автоматически открываются все тайники прошлого, настоящего и будущего. Знаток истории всегда уверен, что история непременно повторяется  –  и в любом историческом эпизоде мгновенно разглядит параллели с сегодняшним днем. Довольно часто полемический градус этих смелых сравнений затмевает логику. Публика охотно клюет на нехитрый тезис о повторяющейся истории и не хочет углубляться в детали. Но углубляться нужно.

Collapse )
face

Сорок дней

Подошли к концу воздушные мытарства. Сегодня Сергей Васильевич растянет меха и споет апостолу Петру что-нибудь из Мокроусова. Петр смахнет слезу, загремит ключами и отомкнет райские врата. А там уже и Горчев с Житинским. Обнимутся, усядутся втроем - и грянут "Сормовскую лирическую".

Да возрадуется душа.


Фотография сделана 17 июня 1996 года близ Айдзу-Вакамацу, на пригорке у векового дерева кэяки - мы не вполне корректно величали его  вязом. Это сорокалетие Сергея, которое мы отметили узким кругом - его семья и я с сыновьями. «Спевка» написана именно об этом месте.
face

С.В.Дужин



Сегодня не стало Сергея Дужина (юзер potap ).

Более двадцати лет он был одним из самых близких моих друзей. Мне редко доводилось встречать людей, столь же многогранных и интересных. Встреча с ним осенью 1993 года в Айдзу-Вакамацу была подарком судьбы.

В свое время у меня мелькала мысль посвятить "Записки гайдзина" ему. Я не стал этого делать, потому что в итоге счел претенциозным городить и эпиграф, и посвящение. Но ясно, что без фигуры Потапова книга лишилась бы одного из важнейших акцентов и вышла бы совсем другой.

Мне будет очень сильно его не хватать.

Светлая память.
face

"Апрель Семнадцатого" - бонусы для дочитавших.

В июне месяце, закончив наконец чтение «Красного колеса», я с удивлением осознал, что читал его последний, четвертый узел едва ли не полгода.

Приходится признать: читал в значительной степени через силу. Может, даже и не дочитал бы, если бы не взялся за перечитывание всей эпопеи именно с этой целью  –  освоить ускользнувший от меня когда-то узел номер четыре.

А ведь еще на третьем узле я то и дело досадовал, что первоначальный авторский замысел (двадцать узлов и пять эпилогов) реализовался лишь на пятую часть. Казалось: с готовностью вгрызся бы и в «Июль семнадцатого», и в «Август семнадцатого», и во всё, что дальше, вплоть до «Весны двадцать второго». Представлялось, как заманчиво было бы почитать в удивительном солженицынском формате о дальнейших событиях: июльских днях, корниловском выступлении, октябрьском перевороте, разгоне Учредительного собрания, Брестском мире, Ледовом походе... Я даже сердился на автора: ведь у него оставалось еще немало лет впереди; зачем же он их потратил на книгу по еврейскому вопросу и на мутную современность, не лучше ли было бы написать еще узел-другой «Колеса»?

Collapse )
face

Альтернативы истории и монархическая идея

Когда читаешь «Красное колесо», очень трудно удержаться от мыслей на тему «а если бы». А вот если бы уцелел Столыпин?.. А если бы не ввязались в мировую войну?.. А если бы война пошла малость успешнее?..

Чем дальше, тем фатальнее. Чем сильнее раскручивается пресловутое колесо, тем меньше надежд на «если бы». И все равно терзаешься: а вот если бы Гучков все-таки отважился на дворцовый переворот и успел с ним до февраля? А если бы Николай внял уговорам и остался в Ставке? А если бы начальником штаба Верховного был тогда не Алексеев, а кто порешительнее, тот же Гурко?

В какой-то момент последние «если бы» исчезают, остается только следить за ускоряющимся колесом. Тогда осознаешь призрачность всех этих «если бы». Понимаешь: не убрали бы Распутина до революции, теперь бы тоже думали: а вот если бы? Но его убрали – а уже не помогло.

Историки и публицисты любят уноситься сослагательными фантазиями в глубь веков. А поживи царь-освободитель подольше, а не напугай декабристы Николая I, а удержись Бонапарт в Москве, а не возьми Иван Грозный Новгород, а выбери князь Владимир католичество – что было бы тогда? Всё это можно обсуждать, с разной степенью серьезности. А можно и не обсуждать. Но в истории русской революции есть одно «если бы», над которым нельзя не задуматься.

Всякий, кто хоть немножко ознакомился с ходом тех событий, понимает: если бы последний русский царь не уродился таким отчаянно бездарным, бесхарактерным и мелочно упрямым человеком, да не женился бы вдобавок на чокнутой бабе – никакой катастрофы, скорее всего, не случилось бы. Даже побывав в воронке 1905 года, русская история вполне могла бы выправиться (уже выправлялась!) и пойти по стабильной восходящей линии. Умный монарх не ввязывался бы в ненужную войну – а уж ввязавшись, воевал бы успешнее. На ключевые должности не попадали бы в таком количестве ничтожества и проходимцы. На вызовы времени реагировали бы если и не наилучшим образом, то хотя бы не наихудшим. Та государственность, которая была –  при всех ее пороках – могла бы вывезти. Однако ж, не вывезла. И винить в этом приходится человека, который оказался во главе государства совершенно случайно, волею слепой судьбы. Не имея к этой роли ни таланта, ни склонности, ни даже шансов ее избежать.

Collapse )
face

"Март Семнадцатого". Анатомия истории.

Читая третий узел «Красного колеса»  –  что двадцать лет назад, что сегодня  –  я не переставал задаваться назойливым вопросом: а нельзя ли было сделать его короче? Нельзя ли было хоть как-то ужать этот циклопический четырехтомный труд из 656 глав, скрупулезно (иногда буквально по часам) расписывающий ход событий в течение 24 дней, от 23 февраля до 18 марта 1917 года?

Отвечал я на этот вопрос почти всегда положительно. Мне и думалось, и думается, что укоротить «Март семнадцатого» было и можно, и должно. Но вот в какой степени укоротить  –  очень сильно зависит от угла зрения.

Если рассматривать этот текст как роман, как чисто литературное произведение, то его следовало бы укоротить в разы. Даже не знаю, во сколько именно раз. В два, в три, в пять... Роман от этого только выиграл бы. Но «Март семнадцатого»  –  не роман. Первые два узла эпопеи  –  романы; пусть и с оговорками, но их можно судить по чисто литературным меркам. Третий узел  –  уже нельзя. Это не роман, но историческая хроника, втиснутая в романную форму. Не вложенная, не вправленная, но именно втиснутая –  так, что романная форма трещит и лопается.

От читателя третьего узла требуется максимальное приятие авторского метода. Взыскующий литературных красот (которые там есть!) рискует их не заметить, увязнув в хронике событий. А читатель, которому интересна именно хроника, будет сетовать на излишнюю литературность. Поэтому, берясь за книгу, важно понимать, в чем именно состоит замысел и метод автора.

Солженицын в «Марте» анатомирует историю. Взяв ее переломный, роковой, самый раскаленный отрезок, он пунктуальнейшим образом прослеживает течение событий, показывая, как из сотен индивидуальных действий и бездействий, воль и безволий, умозаключений и заблуждений складывается равнодействующая. Здесь нет никакого «метаисторизма», никаких спекулятивных гипотез  –  только микроскоп, скальпель и острый глаз исследователя. Но Солженицын не был бы Солженицыным, если бы ограничился лишь внешней, видимой стороной происходящего. История в его трактовке психологична  –  она вершится не столько на улицах или полях сражений, сколько в головах и сердцах. Потому и хроника, которую он нам предлагает, очень своеобразна  –  как и в двух первых узлах, она выполнена в формате калейдоскопа, чередующихся внутренних монологов самых разных героев, от солдата до царя. И если Солженицын, как некоторые утверждают, занимается реконструкцией истории –  то это в первую голову реконструкция мыслей и чувств, а вовсе не событий. События, по большому счету, известны и так.

Взять хотя бы царское отречение. Мы все знаем, что Николай отрекся в пользу брата Михаила, а Михаил  –  в пользу Учредительного Собрания. Но почему так вышло? Ведь ни кадеты, ни Гучков не собирались упразднять монархию как таковую; по всем сценариям трон предназначался малолетнему наследнику, номинальным регентом должен был стать Михаил, а уж реальными правителями  –  Гучков, Милюков и компания. Однако ж Гучков собственноручно принял отречение в пользу неподготовленного Михаила, в итоге уничтожившее корону и поставившее страну на край пропасти.

Невозможно истолковать это в привычных терминах расстановки сил, задаваясь плоским и пошлым вопросом «кому это выгодно?». В истории сплошь и рядом творятся вещи, не выгодные никому. Чтобы объяснить случившееся, Солженицын медленно и методично проводит нас по длинной цепочке событий, детально воспроизводя сложную мизансцену и дерганый ритм дней, когда государственные люди принимали вынужденно поспешные и плохо продуманные решения. Он не ленится вкапываться в души своих персонажей и воссоздавать непростые психологические извивы, побудившие поступить их так, а не иначе. Мы видим, как Николай, уже согласившийся передать корону наследнику, вдруг осознает, что это неизбежно будет означать разлуку с сыном, и разрешает возникшую дилемму в пользу семьи и в ущерб короне. Видим, как Гучков, измученный болезнью и дрязгами с женой, оказывается банально не готов к царскому капризу и в буквальном смысле забывает об уговоре с Милюковым и другими. Видим, как «монархист» Шульгин, сопровождающий Гучкова в его псковской поездке, витает в облаках, упоенный своим присутствием при роковом моменте. Видим, как Михаил  –  такой же подкаблучник, как и его царственный брат  –  малодушно паникует от свалившейся на него ноши. Видим, как единственным, кто уговаривает его не отрекаться, оказывается столь несимпатичный автору Милюков. В итоге же видим, как действующие лица в растерянности наблюдают за движущимся мимо валом истории  –  ими, увы, не оседланным.

Collapse )
face

Узел второй. Калейдоскоп

«Октябрь шестнадцатого»  –  мой любимый узел «Красного колеса». При перечитывании оказалось, что спустя двадцать лет я и помню его лучше других. Батальный «Август» подзабылся; наполненный революционным действием «Март» почему-то забылся вовсе; а вот «Октябрь», почти лишенный исторических событий, врезался в память. Он больше других узлов похож на роман (опять же, тезис Андрея Немзера)  –  основное внимание уделено в нем вымышленным персонажам; невымышленные же большей частью показаны в домашней обстановке, вне активного исторического действия. В итоге получилась широчайшая панорама России накануне революции, охватывающая поистине всё: воюющий фронт, деревню, обе столицы, царский двор, образованное общество, революционное подполье и швейцарскую эмиграцию Ленина.

Это очень разноплановая книга. Написанная очень и очень разным языком. Автор проживает главу за главой в шкуре очередного персонажа – и соответственно персонажу меняется слог. Иногда думаешь: а есть ли здесь вообще язык самого Солженицына, свободный от стилизации? Понятно, что он есть в обзорных главах (о кадетских истоках, о правительственном кризисе 1915 года, о биографии Гучкова и т.д.)  –  но есть ли он в главах сюжетных? Среди сквозных персонажей, пожалуй, лишь двое претендуют на звание авторского альтер-эго: Саня Лаженицын и Георгий Воротынцев. Но даже и эти двое выписаны по-разному.

Collapse )